— Да, друг, твои волосы предмет моих мучительных раздумий. Как умудряешься столь криво обрезать их?

Девушка перевела взгляд на огонь. Языки пламени отражались в ее огромных зрачках — голод, пульсирующий как бьющееся сердце. Мэрис какое-то время наблюдал.

— Знаешь, — затем вполголоса обратился он к Лакааону, — живет с нами лет тридцать, но я так и не научился ее понимать. У Сташи какое-то трогательное равнодушие к жизни. Ни злости, ни агрессии, ни любви, ни сожаления…. Ну, бывают вспышки непонятных ощущений, бешенства. Или она просто научилась имитировать? Ее хоть что-то беспокоит, хотел бы я знать?

Лакааон пожал плечами и поставил пустой бокал на столик рядом с креслом. Взъерошив волосы, ответил:

— Когда разрушается мир привычных стереотипов, что остается? Нет ничего — один остов и даже фундамент расползся. То, что казалось естественным и простым, превратилось в недоступное. Пища обратилась ядом. Отрицание, пустота, недоумение. Но Сташи получила больше остальных. Мать, которая пыталась сделать ее человеком. Беда в том, что она никогда не сможет им быть.

— Верно. С обычными сташи проще. Они просто впитывают как губки, ищут ответы в своих предках, роде. А эта…вопросы и неверие. Сомнения. А мать говорила, а мать делала. Это переплетение двух сущностей в одной сводит с ума. Хочется прибить порой.

— Но у нее живой и подвижный разум. Значит, Мэрис просто требуется терпение, чтобы раскрыть ее. Извлечь из скорлупы прежнего мира.

— Мы не были дикими или безумцами, как вы тут представляете, — перебила Сташи, — никогда. Просто у нас другой жизненный уклад.

— Ну конечно. Рассказывай, давай. А то я не знаю, — раздраженно ответил охотник.

— Мы не люди, к чему судить по человеческим меркам? — недоумевающее спросила она.

— Мера, что используется для суждений, Сташи, ближе к человеческой, нежели к законам вампиров. Но это не говорит о том, что мы мыслим как они.