— Интересный эффект. Верно Мэрис? Я вот когда умираю, чувствую себя прескверно. В момент умерщвления тела будто бы засыпаю, а потом просыпаюсь, но уже не чувствую боли, однако хорошо помню свои воспоминания о ней. Приходящие сташи говорят, что гибель от руки даже самого изощренного в пытках существа не сравниться с ужасом огненного перерождения. После 'танца' выдержать можно почти все. Больше меня интересует, почему срабатывает такая хитрая схема. Почему голова умерла, а тело нет? Почему оно само перемещается в некое совершенно непредсказуемое место, и там собирается в неповрежденном виде?

— Шел бы в ученые, друг, — вяло пошутил Мэрис.

— Один мой знакомый, — как ни в чем, ни бывало, продолжал Лакааон, — был порублен на куски, и его тело развезли по разным городам. Эти фрагменты плоти гниют в разных гробницах, а фаланга пальца живет с новым телом, с тем же разумом и той же личностью.

— Он знает, что возродился именно из пальца? — скептически поинтересовался охотник.

— Посвятил несколько лет жизни сомнительному занятию и разыскал все части от прошлого тела. Вот такой, упертый. Хотел знать — хмыкнул Лакааон.

— Дело в жизни. Точнее в ее сосредоточии, — закончил Мэрис и покосился на девушку.

Был уверен, что она о чем-то думает, но Сташи больше ни слова не произнесла, -

откуда в наши веси? — спросил охотник у друга. Подлил ему в бокал вина, разбавляя фразой затянувшуюся тишину.

— Да так…

— Где носило последний год?

— Там, сям, — весьма неопределенно ответил мужчина, загадочно улыбаясь, — некоторые вещи не меняются.

— Например? — Мэрис повел рукой. Вино в его бокале заплескалось, окрашивая стенки сосуда полупрозрачными потеками.

— Твоя челка, — сказала Сташи и зевнула. Ее чуть сильнее, чем у людей выступающие клыки, больше не реагировали на кровь так сильно как раньше. Но иногда, проснувшись, девушка обнаруживала, что нижняя губа покрыта запекшейся кровью — верным признаком дурного сна. Лакааон рассмеялся.