– Что значит «завести», моя жизнь?

– Я говорю о художественных сторонах этого явления. Ведь в недалеком будущем, в основном из-за той моды, которую, кстати, именно ты предложил, мы рискуем воссоздать ту эпоху до мельчайших подробностей.

И наша жизнь будет неотличима от жизни в девятнадцатом столетии.

– Неужели, мое металлическое совершенство? – ее сын был учтив, но все еще не понимал, куда она клонит.

– Я имею в виду опасность увлечения реализмом, Джерек, который вряд ли приведет к чему-нибудь хорошему. В конце концов, наша фантазия оскудеет. Ты же сам говорил, что странствие в прошлое всегда отражается на восприятии: делает его расплывчатым, сулит безгрезье.

– Возможно, – согласился он, – но я отнюдь не уверен, что мой «Лондон» стал хуже оттого, что основывался на реальных впечатлениях, а не на фантазиях. Напротив, наши причуды могут завести чересчур далеко. Вспомни Герцога Квинского!

– Я знаю, тебе редко нравятся его работы. Конечно, они порой настолько экстравагантны, что кажутся бессмысленными, но…

– Герцог часто впадает в вульгарность, нагромождая эффекты друг на друга. Я полагаю, что непривычная для него сдержанность в «Нью-Иорке-1930» как раз обязана влиянию моего собственного творчества. Что, откровенно говоря, пошло ему на пользу.

– Об этом-то я и веду речь, – сказала она, – сам Герцог Квинский впадает в реализм, и это ужасно! – Орхидея пожала плечами. – А когда ты создашь очередную моду, Джерек, и они опять последуют за ней, – тогда, наконец, ты отучишь их от излишеств в творчестве, – последние слова она произнесла почти мечтательно.

– О, как ты добра ко мне.

– Больше того, – ее лицо цвета вороньего крыла осветила лукавая улыбка. – Я необъективна, мой дорогой! Ведь ты – мой сын!

– Я слышал, что Герцог Квинский закончил свой очередной «Нью-Йорк». Не отправиться ли нам взглянуть на него?