Так что рассказ Найла вызвал у всех бурную радость, и ему пришлось повторить его несколько раз, настолько всем хотелось посмаковать подробности.

А отец даже не пожурил сына за то, что тот не сдержал слова и далеко ушел от пещеры.

Уже засыпая, Найл, когда дед укрывал его шкурой гусеницы, спросил:

- А зачем оса отложила яйцо тарантулу на брюхо?

- Чтоб личинке было чем питаться.

- А паук к тому времени разве не протухнет?

- Нет, конечно. Он ведь не мертвый. Глаза у Найла широко распахнулись. Он ведь, когда обо всем рассказывал, ни словом не обмолвился, что тарантул не умер: боялся, чего доброго, накажут за то, что болтает чепуху.

- А ты откуда знаешь, что он не мертвый?

- Осы не убивают пауков. Им ведь нужно выкормить потомство. А теперь давай, спи.

Но сон пропал. И еще долго, лежа в темноте, Найл думал о событиях прошедшего дня, и ему снова стало жаль тарантула.

Назавтра ранним утром семья отправилась поглядеть на затворника.

Удивительно: заслонка входа была задвинута. Джомар осторожно поддел ее кончиком копья. Заглянув деду через плечо (мать держала Найла на руках), мальчик вздрогнул: паука на месте не оказалось.

Лишь позже он сообразил, что оса возвращалась, чтобы передвинуть мохнатого истукана, а затем закрыла заслонку. Для существа длиной в каких-нибудь полруки труд поистине титанический.

Женщины не могли скрыть неприязни. Ингельд даже сказала, что ее сейчас стошнит. А Вайг, задумавшись, не проронил ни слова.

Вайг всегда увлекался насекомыми. Как-то в детстве он, улучив момент, когда мать спала, улизнул из норы.

Отыскала она его за четверть мили - ребенок пристально разглядывал гнездо скарабеев. В другой раз, когда мужчины, возвратясь с охоты, принесли с собой несколько живых цикад, Вайг со слезами на глазах умолял оставить ему хотя бы одну (пора, между прочим, была голодная), чтобы он мог ее приручить. Мольбам тогда не вняли и добычу зажарили на ужин.