– Пошли, – сказал он жестко, стараясь побороть внезапную к ней неприязнь.

Тогда она на какое-то мгновенье, которое Валентин запомнил навсегда, ибо оно действительно было последним, вернулась к нему, положила голову на плечо и провела ладонями по груди. Она прощалась с ним, но он этого тогда не понял. Он подумал, что Маша колеблется, а поскольку и сам не был до конца уверен, поспешно отстранил ее и сказал:

– Да не бойся ты! Все будет нормально, вот увидишь.

Он взвалил рюкзак на спину, затянул лямки и убедился, что рюкзак совсем легок, чего он и добивался. Они с Машей вышли в прихожую, где уже стояла наготове теща с полиэтиленовым мешочком, в котором сквозь пленку, покрытую мельчайшими капельками влаги изнутри, румянились пирожки, приготовленные ею им в дорогу.

– Все взяли? – спросила теща, почему-то сияя, будто это ей предстояло путешествие на теплоходе и знакомство с памятниками русского деревянного зодчества.

– Машенька, не простудись там на палубе. Там, говорят, ветры ужасные!.. Да… – вздохнула она, – вот появятся у вас детки, тогда уж так просто не погуляете! Цените это времечко!

Она поцеловала Машу и подала руку зятю. Дверь хлопнула, и Валентин с Машей молча спустились по лестнице, ступая осторожно, точно при побеге. Да это и был, в сущности, побег, покрытый тайной и обманом, – побег в полную неизвестность, поджидающую где-то в белом больничном зале с прозрачными шкафчиками, где лежат в абсолютном прядке красивые никелированные инструменты, похожие на средневековые орудия пыток, как представлялось Валентину. Впрочем, он представлял их смутно, отчего они казались еще страшнее.

Они сели в трамвай, где неудобно было ехать с рюкзаком и неловко говорить, а потому отчужденность, возникшая дома, еще больше усилилась между ними.