Валентин окончательно обозлился – и на толчею в трамвае, и на себя, поскольку не мог сохранять спокойствия, и на Машу, которая, по его мнению, придавала слишком большое значение этой обыкновеннейшей истории. Он, прижатый боком к блестящим трубочкам вагонного стекла, смотрел на жену, стоявшую вплотную к нему, на завиток волос рядышком с ее ухом и на родинку, которую увидел словно впервые. Он смотрел и удивлялся тому, что эта совершенно незнакомая женщина, оказывается, его жена, и перед нею у него есть уже определенные обязательства, и чувство долга, и бог знает что еще, чего раньше никогда не было. Самое главное – не было вины, а теперь она появится.

Валентин осторожно спросил себя, любит ли он Машу, и тут же поспешно ответил, что да, любит, конечно же, любит, однако одновременно с холодной наблюдательностью заметил, что ее губы ему не нравятся. Сейчас кто-то в нем оценивал Машу, разлагая на маленькие за и против, как тогда, когда от его решения зависело, иметь или не иметь им ребенка.

Трамвай выехал на Дворцовый мост и с грохотом начал взбираться на его середину. Отсюда открылся вид на всю набережную со спускающимися к Неве ступеньками лестниц, на которых они с Машей еще в пору влюбленности часто сидели рядом под апрельским солнцем, глядя на желтые льдины, проплывающие по реке, и целовались, не обращая внимания на прохожих. Он наклонился к Маше и сказал ей в ухо:

– Помнишь?

– Что? – встрепенулась она.

– Ту лесенку… – показал он.

– Да, – сказала она, грустно улыбнувшись, и снова улетела неизвестно куда.

Они вышли из трамвая и пошли по какой-то незнакомой ему улице, обходя лужи, оставшиеся от утреннего дождя.

– Ты не ходи туда, – сказала Маша. – Я сама.

– Нет, – сказал он упрямо, понимая, что она права. – Нет, я тебя провожу.

Они вошли во двор четырехэтажного старого здания с несколькими подъездами, из которых все были закрыты на замки, кроме одного, имевшего у двери табличку с названием больницы.