Валентин оглядел окна, выходящие во двор, и увидел за их стеклами женщин, большею частью молодых, по двое и по трое в каждом окне. Женщины были в серо-голубых больничных халатах. Их лица показались ему некрасивыми, бедными, блеклыми, словно вылепленными из воска. Женщины смотрели на них с Машей – как они подходят с рюкзаком к двери, снабженной табличкой; некоторые толкали подружек в бок и указывали на них пальцем, смеясь каким-то храбрым неестественным смехом, в котором Валентину почудилась неприязнь; другие смотрели печально или без всякого интереса; в окнах лестничных клеток женщины жадно курили, втягивая тонкие бледные щеки и подолгу не выпуская дыма. Беспокойство и ожидание читались на лицах женщин – даже у тех, кто был здесь не впервые, а таких можно было отличить либо по деланному равнодушию, либо по слишком уж уверенному смеху. Валентин съежился под их взглядами, проклиная себя за то, что пошел сюда, а не простился с Машей еще там, на трамвайной остановке.

Они вошли в приемное отделение, где Маша, отстояв небольшую очередь к окошечку, оформила какие-то документы. Валентин сел на белый крашеный стул и уставился на свою рюкзак, который он снял со спины и поставил на колени. Рядом сидел мужчина средних лет, изрядно подвыпивший, в распахнутом плаще и кепке, сбитой на затылок. Он посмотрел на Валентина долгим мутным взглядом и мотнул головой в сторону окошечка регистратуры:

– Наше дело не рожать… Верно?

Маша подошла к мужу с листком в руках. Валентин встал, держа рюкзак перед собою, готовый провалиться с этим рюкзаком сквозь кафельный пол приемного покоя. Маша подняла глаза, и Валентин успел заметить, как в них промелькнул какой-то вопрос к нему – последняя, может быть, надежда на то, что вот сейчас он вдруг решит все по-другому, швырнет на пол дурацкий мешок, разорвет ненавистный листок бумаги, регистрирующий ее желание прервать беременность, – желание, которого у нее все-таки не было, несмотря на все разумные доводы, – но Валентин предпочел не увидеть взгляда и отвел глаза.