И вот охранник с перепугу дал очередь из автомата, нарушил сразу несколько положений Устава караульной службы. А теперь перед нами появилась дрезина с двумя гостями и одним полутрупом. Седой человек лежал на железном полу и стонал, закрыв глаза. Когда его отгружали в лазарет, я обратил внимание, как непроизвольно дергается его нога, елозит по металлу каблуком и никак не может успокоиться.

Не жилец, подтвердил мою догадку Владимир Петрович. До завтра не дотянет. Так оно и вышло.

Несколько раз я проходил мимо конторы, где заперлись пришельцы и говорили с начальником станции.

Потом на наших глазах с тележки разгрузили десятка два ящиков. В одних я безошибочно угадал цинки с патронами, причем было видно, что это не старые запасы, а вполне только что закатанные маслята. Не помню уж, кто научил меня слову "маслята", но оно мне, человеку мирному, ужасно нравилось. Разговоры шли до вечера, а вот на следующий день случилось самое странное.

Меня вызвали в контору совсем по другому поводу: что-то непонятное происходило с консервирующей машиной, банки выходили негерметичные. Мы тут были не виноваты, проблема была в дефектной жести, которую мы получали через ганзейский союз. Я дожидался своей очереди, сидя на табурете в коридоре, как вдруг из закутка вышли все трое: наш начальник, лысоватый человек в больших, искажающих лицо очках и невысокий азиат.

- Это все бессмысленно! - сказал очкарик, причем было видно, что хотя он говорит спокойно, но при этом еле сдерживается. - У нас был пилот, а теперь у нас нет пилота. Вы можете нам найти пилота?

Начальник что-то пробурчал. Я впервые видел начальника станции "Сокол" в таком виде.

Это он, бывало, вызывал к себе и распекал нерадивого работника, а тут какой-то никому не известный тип ледяным тоном, но в бешенстве отчитывал начальника: