- На Кольцевой линии вы будете искать пилота год, а мы перекинем ваш тумблер через месяц. Нет, вы не можете родить пилота, я понимаю. Но откуда он возьмется?

И тут я сделал то, чему потом сам удивлялся. Конечно! Если бы я увидел со стороны, как такое сделал бы Владимир Павлович, то я не удивился бы, а просто подумал, что день уже прикатился от обеда к вечеру и он совершенно пьян. Но Владимир Павлович, как бы ни был пьян, никогда бы такого не сделал. Уж скорее своды метрополитена рухнули бы на нас. Или я видал женщин с "Динамо", на которых раз в год находила какая-то необъяснимая тоска, и они делали совершенно непонятные вещи. Одна пришила свою руку к свиной шкуре автоматической швейной машиной. Когда ее вели прочь наши санитары, то она блаженно улыбалась. И эта улыбка была одной из самых страшных картин, что я видел. Иногда мы были наблюдателями того, как люди сходили с ума, особенно в первые три-четыре года пребывания под землей. Но тут главным действующим лицом был я сам. Какой-то морок вел меня, и я, будто сбрасывая тяжелую прорезиненную накидку от защитного комплекта, освобождаясь и делая вдох полной грудью, встал. Я встал со своей табуретки и сказал:

- Я пилот.

Отчетливо помню, что я сказал это не очень громко, но тишина, которая сразу же наступила, вдруг больно ударила меня по ушам. Начальник станции глядел на меня довольно тупо, до конца не понимая, что случилось. Я первый раз в жизни удивил Бутова и это бы я запомнил навсегда. Это стало бы главным событием моей жизни, про меня рассказывали бы легенды, но последующие события были куда круче. Лысоватый очкарик впился мне в глаза.

Очень нехороший у него был взгляд. Какой-то оценивающий. Так свинари смотрели на наших элитных свиней, перед тем как шарахнуть им электродом в сердце с любовью и жестокостью, слитыми воедино.

- Сколько. У вас. Часов. Налета, - выдохнул в несколько приемов очкастый.