Он сказал техникам что-то, те ответили неразборчиво, помахав какими-то бумагами. Вместе они уткнулись в эти бумаги и, наконец, отец поманил меня за собой.

В кабине учебного самолета было жарко, пахло бензином и нагретым металлом. Я любил эти запахи, но еще больше любил, как пахнет в кабине, когда нет жары, каким-то особым запахом электроприборов. На реактивных самолетах топливом почти не пахнет, а вот тут ты ощущаешь себя почти как в автомобиле.

Отец говорил, что завод разрешает им летать на девяносто втором автомобильном бензине, оттого мне таки кажется. А мать недовольно говорила, что я люблю нюхать бензин, потому что у меня в организме не хватает железа. Я сижу справа, уткнувшись носом в панель автоматического радиокомпаса, пока отец готовится к вылету.

Я помню тот фильм, где мальчик спас отца и вел самолет над пустыней. "Если что, я спасу его, думаю я, проведя пальцем по шкале коррекционного механизма.

Вот он попадет в беду, а я доставлю его в госпиталь… Нет, пусть не он, а кто-нибудь другой попадет в беду, и мы с отцом спасем его. Мы сядем в далекой горной местности, вокруг будет война и взрывы, а мы погрузим раненых и в последний момент взмоем в небо. Он будет так же, как и сейчас, спокойно и строго смотреть вперед, а я буду штурманом".

И я проверяю, выставлен ли коррекционный механизм на ноль перед взлетом. Отец не смотрит на меня, но я знаю, что он все видит.

Я рассказываю ему школьные новости, чередуя хорошие и плохие, и чувствую, что ему все это очень интересно, но немного не к месту, не вовремя ведь сейчас ему лететь. Что-то еще я хотел спросить у него, но не помню что. Отец подмигивает мне, будто намекает, что он тоже хотел что-то рассказать, но не сейчас: видишь, работа.

Мы еще некоторое время сидим с отцом в кабине, и он, внимательно проверив, как я застегнул ремни, прибавляет газу.