Самолет двинулся вперед, и мы, раскачиваясь, выписали квадрат на двух разогретых солнцем асфальтированных полосах аэродрома. Потом он остановил самолет, сбросив обороты двигателя. Я выбираюсь наружу, и воздушный поток тут же срывает у меня с головы пилотку. Это отцовская пилотка, а отец говорит, что головной убор самое главное в форме. Пилотка мне велика, но я берегу ее пуще коллекции вкладышей от жвачки. Пилотка скользит по шершавому бетону, и я бегу за ней, упуская тот момент, когда отец тронул машину и стал набирать скорость. Крылья начинают двоиться и троиться в мареве, которое висит над нагревшейся уже полосой, и вот, наконец, далеко-далеко черточка учебного самолета отрывается от земли, покидает это дрожащее над бетоном марево и поднимается вверх. Отец закладывает вираж и проходит над аэродромом обратно, сделав бочку, а потом крутит прямо у меня над головой фигуры по списку своего полетного листа.

Я иду к ангарам и, стоя в тени, хочу только одного, чтобы это длилось бесконечно: меняющийся на виражах тон работающего двигателя, самолет, кувыркающийся в воздухе на фоне нестерпимой синевы, и мое счастье.

Надо было что-то спросить, что-то очень важное, и я знаю, что отец мне все объяснит. И я, наконец, вспоминаю, что именно… Но отец далеко, и его самолет, сделав петлю, уходит в сторону солнца. Я читал одну книгу, повесть про летчиков времен войны… И там, в этой повести, один из наших пилотов всегда уходил в сторону солнца после атаки, поэтому его никто не мог сбить. Он потом садился на аэродром, где базировались американские летчики, тогда мы воевали вместе. И вот американцы пили свое виски, а он всегда просил в столовой немного солнца с газировкой. Я уже не помню подробностей и что там было еще в этой книге, но потом этот летчик улетел в сторону солнца после воздушного боя, но не с американцами, конечно, а с немцами, которые на нас тогда напали. Он улетел, и больше его никто не видел. Он растворился в этом солнце… Потом американцы спрашивали про него, а им предлагали только выпивку… И американцы плакали, потому что мы тогда дрались вместе, и когда твой друг не приземлился, то как же тут не заплакать?