- Добро пожаловать, милостивец, - сказал он, увидев меня и переставая рубить - Утехи ради соизволь, господине достойный, позабавляться с оным туловом. - И он указал на вторую, лежавшую на полу, немного меньшую куклу. Когда я приблизился к ней, она приподнялась, открыла глаза и слабым голосом начала повторять:

- Милостивец, я дитятко невинное, оставь меня, милостивец, я дитятко невинное, оставь меня...

Хозяин вручил мне топор, похожий на секиру, но на короткой рукоятке:

- Гей, гостюшка дорогой, прочь тоску, прочь печаль - руби от уха, да смело!

- Не гневись токмо... я детей не люблю... - слабо произнес я.

Он застыл.

- Не любишь? - сказал он. - А жаль. Огорчил ты меня, ваша милость. Как же быть? Одних токмо младенцев держу - то слабость моя, понимаешь? А не хочешь ли телка малого?

И он вывел из шкафа пластмассового теленка, тревожно замычавшего под нажимом руки. Что было делать? Боясь разоблачения, я разрубил несчастную куклу, изрядно при этом намахавшись. Хозяин тем временем четвертовал обе свои куклы, отложил топор, который он называл ламигнатницей, и спросил, доволен ли я. Я заверил его, что давно уже не испытывал подобного удовольствия.

Так началась моя невеселая жизнь на Ворекалии. Угром, позавтракав кипящим маслом, хозяин отправлялся на работу, а хозяйка что-то упоенно распиливала в спальне - кажется, телят, хотя поручиться не могу. Мычание, визг и шум выгоняли меня на улицу. Занятия жителей были довольно однообразны. Четвертование, колесование, сожжение, рассечение... Через несколько дней я уже на собственный перочинный ножик не мог смотреть. Мучительный голод гнал меня за город, где в кустах я торопливо поглощал сардинки и бисквиты. Не удивительно, что при такой диете я все время был на волосок от икоты, угрожавшей мне смертельной опасностью.