На имеющихся запасах кислорода, как бы ни были они велики, в космосе долго не продержишься. Ну, неделю. Ну, месяц. Ну, полгода. Но ведь полет «Каравеллы» продлится не один десяток лет – это в самом благоприятном случае… Ясно поэтому, что на корабле должен существовать замкнутый жизненный цикл, когда необходимые для жизни экипажа вещества постоянно обновляются, восстанавливаются, регенерируются.

Капитан понимал лучше всех: если работа оранжерейного отсека разладится – экипаж будет обречен на мучительную смерть от удушья. Химические методы регенерации дела не спасут – они только смогут продлить агонию корабля на некоторое время.

Каждый из руководителей отсеков высказывал свое мнение по поводу происшедшего. Зазвучали разгоряченные голоса, мелькали, сменяя друг друга, лица на переговорном экране.

Первым слово взял Игуальдо Ранчес, старший астрофизик «Каравеллы».

– Во всем виноваты космические лучи, – сказал он твердо. – Это они проникли сквозь обшивку оранжерейного отсека и срезали по пути два дерева, а заодно и несколько веток.

Сразу же вспыхнул хор несогласных голосов, из других отсеков посыпались реплики.

Атмосфера накалялась.

Ранчес обвел всех глазами.

– Суть во вторичном излучении, только и всего? – произнес он. – Напомню, что по теории относительности при возрастании скорости возрастает и масса движущегося тела. А это означает, что – при определенных условиях – переполох в оранжерейном отсеке мог вызвать один электрон.

– Один-единственный электрон? – переспросила недоверчиво Луговская.

– Именно один-единственный, Александра Ромуальдовна! – блеснул Ранчес черными, чуточку цыгановатыми глазами. – Для этого достаточно, чтобы он двигался с субсветовой скоростью.

– Это вы того, голуба душа, – усомнился корабельный врач Логвиненко, который не был силен в физике. – Хватили, голуба душа, как говорится.