В храмовом дворике цвели вишни. Плыл по воздуху сладкий аромат. Ветерок качал облитые белой пеной, клонящиеся к земле ветки. Лионель сидел на вытоптанной траве, подобрав босые ноги под длинный подол балахона (старые башмаки стояли рядом), и ухитрялся делать несколько дел сразу. Одним глазом следил за двумя мальчишками, младшими послушниками, которые мели двор. Старались они не очень, больше дурачились, но Лионель не стал их одергивать. Сам давно ли был таким? Вторым глазом он ласкал цветущие деревья и вспоминал, какие вишни росли в палисаднике за отцовским домом на Тополиной улице. Он уже научился думать о родителях, не испытывая боли. Осталась только грусть, которая — Лионель знал, — станет вечной спутницей воспоминаний. Что ж, так и должно быть.

К одному только дню он старался не возвращаться мыслями. К тому дню, когда, едва поднявшись после болезни, он сбежал из храма домой. И увидел, что дом пуст и, судя по всему, давно. Оставалась надежда, что родители уехали из города прежде, чем оспа коснулась их. Этой надеждой он себя и подбадривал, когда стучался в дверь мастера Риатта (после он узнал, что сосед с семьей успел покинуть город незадолго до того, как накрепко заперли городские ворота и объявили карантин, поэтому болезнь обошла его — будь благословенна Рондра!). Открыла ему Лионетта, и по ее лицу, по испуганным глазам он понял — надеяться не на что…

Вдруг он встрепенулся и приподнялся, встав на колени. Мальчишки затеяли шуточное сражение, орудуя метлами, словно копьями. Так недолго было и покалечиться.

— Эй, эй! — крикнул он. — А ну, прекратите. Вот я вам!

Мальчишки прыснули, а один показал ему язык.

— Ах так! Нате!

Лионель схватил башмак и запустил его в озорников. Целился он нарочно мимо, а для красоты снабдил башмак длинным огненным хвостом, как у кометы. Заклинание потребовалось самое простенькое, а эффект получился что надо. Мальчишки восторженно взвыли.