— Пирожки же остынут! — воскликнула она с притворной тревогой, чтобы вернуть друга с небес на землю. Метнулась к корзинке, откинула сверху чистую тряпицу и извлекла из аппетитно пахнущих недр румяный пирожок. — Скушай, пока горячий, Лионель, — она протянула лакомство юноше. Тот вскинул на нее глаза, с явным усилием вынырнув из раздумий, и с извиняющейся улыбкой покачал головой.

— Спасибо, Стрекоза. Может быть, позже. Я не голоден.

— Мама непременно велела скушать, пока не остыли! — настаивала Лионетта. — Она говорит, что ты совсем исхудал.

И в глубине души она была полностью согласна с матушкой. Лионетте была хорошо известна строгость храмовых правил касательно пищи и напитков, и все-таки большинство служителей Двенадцати выглядели здоровыми и вполне упитанными. Лионель же, который еще даже не прошел посвящение, держал себя в такой суровой аскезе, что по сравнению с ней бледнели даже самые строгие храмовые посты. Глядя на его тонкие запястья и худые ключицы, выступающие в широком вороте ученической рясы, можно было заключить, что он вовсе никогда не вкушает земной пищи. Он, впрочем, всегда был худым, сколько Лионетта помнила, — но в его возрасте, как считала ее матушка, юноша должен много и хорошо питаться. И в этом Лионетта тоже с ней соглашалась. Правила правилами, но нельзя же так истязать себя.

— Нельзя же так, — огорченно сказала она вслух и опустилась на топчан. Потянула за рукав Лионеля, чтобы сел рядом. — Что ты с собой делаешь, Лионель? В спальне холод, есть отказываешься… Так ты заболеешь. Ну, я прошу тебя. Скушай хотя бы половинку, не обижай маму.

Лионель улыбнулся и взял пирожок. Разломил его пополам и половину вернул девушке.