Лионетта встала и, улыбнувшись через силу, с деланной бодростью сказала:

— Ну, я пойду. Матушка затеяла сегодня стирку, нужно помочь.

— Конечно, Стрекоза.

— А корзинку оставлю у тебя, заберу в другой раз.

— Право, мне ни за что не осилить такую гору пирожков, — смеясь, запротестовал Лионель.

— Ну, угости товарищей.

— Хорошо.

Неотрывно глядя на нее жаркими черными глазами (и от этого взгляда сердце проваливалось в живот), Лионель тоже встал и подошел к ней. Лионетта затаила дыхание, закрыла глаза и почувствовала прикосновение узких ладоней к своим вискам.

— До встречи, Стрекоза, — сказал он и поцеловал ее в лоб. Для этого ему пришлось приподняться на цыпочки, а ей — немного наклонить голову, потому что роста они были равного. Любой, кто увидел бы их теперь вместе, не усомнился бы ни на секунду в том, что они родные брат и сестра. Оба невысокие и хрупкие, с черными глазами и волосами, только у Лионеля пряди свободно падали на плечи, а у Лионетты две длинные косы змеились по спине. И поцелуй, хотя и нежный, дышал одной только братской любовью.

— До встречи, Лионель, — отозвалась она, стараясь, чтобы переполнявшая ее горечь не просочилась в слова прощания. Лионель протянул ей варежки. Они были мокрыми от растаявшего снега и холодными, но Лионетта молча надела их.

Она потянула на себя дверь и вдруг замешкалась на пороге. Обернулась через плечо и увидела, что он уже стоит у пюпитра, и огонек свечи озаряет страницы раскрытой книги.

Двухэтажный каменный дом мастера Риатта стоял на Тополиной улице, в торговом квартале Аркары. На первом этаже располагалась мастерская и небольшая лавка, на втором жил сам мастер с женой и дочерью. Узкий двухоконный фасад с обеих сторон был зажат такими же домами, где жили такие же ремесленники. Улица круто взбегала вверх, потом так же круто спускалась вниз, и зимой, когда булыжная мостовая покрывалась льдом и снегом, ребятишки с визгом и хохотом скатывались вниз на санках, поднимая тучи снежной пыли.