– Но они отвергают это – все, что им дает современный уровень развития технологии – и ищут первобытного.

– Многие чувствуют себя неловко среди того, что мы создали, – сказал Спок. – Это почти животный бунт. Какое-то глубочайшее отвращение к развивающемуся строго по программе обществу, ко всеобъемлющему планированию, к стерильным, искусно сбалансированным атмосферам. Они алчут Эдема, где вечно Весна.

– Нам всем этого иногда хочется, – задумчиво ответил Кирк. – Может, это память предков о пещерах…

– Да, сэр.

– Но мы не крадем крейсеров и не ведем себя, как беззаботные дети. Что заставляет вас так сочувствовать им?

– Это не столько сочувствие, сколько любопытство, капитан. Желание понять. Кроме того, они ощущают себя чужими в своих собственных мирах. Это чувство мне знакомо.

– Гм-м. А что это значит – "Герберт"?

– Это нечто нелестное, сэр. Так звали одного мелкого чиновника, известного своей закоснелостью и ограниченностью.

– Понимаю, – сухо произнес Кирк. – Постараюсь быть менее ограниченным, чем тот чиновник. Правда, они делают это затруднительным.

В приемной диагностического кабинета находилось лишь пятеро из шестерых, когда вошел Чехов. Четверо развалились на полу, слушая юнца с плутовским лицом, который настраивал какой-то инструмент, похожий на цитру. Удовлетворившись полученным результатом, он взял несколько аккордов и начал негромко напевать.

Когда ищешь новую землю,

Когда теряешь дорогу,

Когда ищешь добрую землю,

Когда собьешься с пути,

Не плачь, не плачь.

Ох, нет у меня меда и нет сливок,

Но та мечта, что во мне – не просто мечта.

Она будет жить, не умрет.

Она будет жить, не умрет.

Однажды я встану посреди мечты,

Посмотрю, как она сияет вокруг меня, и скажу:

Я здесь! Я здесь!

В этой новой стране,

В этой доброй стране,