В полночь ветра злобные расшумелись, разбуянились. Разогнали они плесень серую и умчались в тридевятое царство, богатое и славное. А над Пронькой небо осталось. Черное, как погреб. Холодное, как омут. Ни единой звездочки не видать. Лишь мертвая Луна бледный лик кажет, заливая прохладными лучами дорогу. Вырос холм перед богатырем. Высокий, крутой, в восковые цвета Луной окрашенный, да Тьмой укрытый в бороздах и впадинах. А в холме дыра, берлога медвежья. Рядом медведь валяется, с боку на бок лениво перекатывается. Мертвый медведь. Череп расколот сверху, словно сошлось мишке топором крепким, каменным. На обломках костей корона ржавая зацепилась. Не просто медведь перед Пронькой. Царь здешний. Мертвого леса повелитель. "Кто разрешил по лесу бродить? - ворчит злобно. - Кому законы не писаны? Не знаешь разве, что живому нет хода по здешним местам?" Рык такой, что впору заткнуть уши, да бежать без оглядки. Нельзя только, ведь богатырь все же. И зайку отыскать больше жизни охота.

Смотрит мишка на Проньку угрюмо. Клыки скалит. Да не боится Пронька, то и любо медведю. Ценит он удалую отвагу тех смельчаков, кто сумел пробраться в глушь леса сгнившего, да окаменевшего. Все тут мертво и проклято, разве что богатырь какой заглянет, вроде этого. Стоит. Взглядом по сторонам зыркает. Зачем пришел? Жил бы себе спокойно, но нет. Непостижимы законы жизни для царя проклятых мест, не найти ему слов нужных, доходчивых. Не понять живому мертвого. Не понять спокойствие безмятежное, да вечное безмолвие.

Но и медведю не понять Проньку, да и остальных, кто забрел сюда, на удачу надеясь. Не понять стремление к вечному движению вперед, вечным поискам мечты, да счастья ускользающего, неуловимого, как хвост ветра.