Привычно кивая сотрудникам научного отдела, он неторопливо шагал по коридору, пока не добрался до перехода в жилой корпус и лестницы, ведущей на административный этаж. Здесь, у фаянсовой урны, перекуривали двое физиков, Лейбель и Козаченко, люди гражданские, но при виде генерала вставшие во фрунт. Козаченко, служивший когда-то в осназе, бросил сигарету и лихо щелкнул каблуками; Лейбель, не служивший никогда, про сигарету забыл, стоял, как набитый сеном мешок, но исправно поедал начальство глазами. Баргузин находился в тридцати восьми километрах от Новосибирска, а безработных физиков в Академгородке было хоть пруд пруди. Козаченко и Лейбель об этом помнили.
Кивнув им тоже, Шахов поднялся наверх, в приемную, где секретарша Верочка доложила: все собрались и ждут.
— Мне и Брауну — чай, Гурзо — минералку, Виролайнену — кофе с коньяком, — распорядился он, шагнув к своему кабинету.
Комната была уютной и нравилась Шахову. Стены, обшитые панелями из светлой сосны, матово поблескивали и, казалось, еще хранили приятный смолистый запах. Окно, полускрытое шторами, выходило в парк, где ветви елей гнулись под тяжестью снежных хлопьев. Большой письменный стол у окна, с компьютером, селекторной связью и телефонами, был выдержан в лучших традициях финского дизайна, хотя изготовили его в Новосибирске, на Первой мебельной. Шахов миновал его и направился к дивану и креслам в дальнем углу, где проводил обычно совещания. Там его поджидали трое: Сидней Браун, куратор от заокеанских партнеров, психолог Елена Гурзо, моложавая изящная блондинка лет за сорок, и старый Виролайнен, научный руководитель Проекта.