Она очень хорошо помнила разговор, состоявшийся с неделю назад с этим самым падре Ансельмо. Они повстречались в полуденный час на окраине деревни, возле заброшенного сада. Фрида как раз возвращалась от Агнессы, которую терзала лихорадка.

— Работаешь в воскресенье? — довольно презрительно заметил падре, лишь кивком головы ответив на ее приветствие.

— Недугам все равно, какой день недели. Им все равно, день или ночь. А время нельзя упускать, — пожала плечами знахарка. — К тому же в помощи ближним и нуждающимся нет ничего зазорного.

— Что ж, это так. Но твои методы… — Ансельмо поморщился. — Они сильно отдают язычеством, а это суть ересь.

— И моя мать, и бабка использовали эти методы, и они давали хорошие результаты.

— Ты и дочерей своих тому же обучаешь, — это скорее было обвинение.

— Конечно. Я не вечна, и кто-то должен продолжить мое дело: заботиться о людях, когда меня не станет.

— Это удел Господа.

— Но и ему нужны помощники.

— Не богохульствуй! Сколько сейчас твоим дочерям? Пятнадцать?

— Будет через несколько месяцев, — Фрида не понимала, куда это клонит инквизитор, но разговор ей не нравился. Ее насторожила такая резкая перемена темы.

— О, совсем уже взрослые! Пора подумать об их будущем. Что если барон позаботиться о них? — слово «позаботиться» он подчеркнул особо, так что намек всем стал понятен.

— Им не нужна его «забота», — отрезала знахарка.

— От барских милостей не отказываются.

— К чему подобное рвение, когда ясно, что вам до этого нет никакого дела?

— В смысле? — нахмурился падре Ансельмо.

— Вы отреклись от женщин, но вовсе не под давлением святого сана, — при этих словах глаза священника гневно вспыхнули, но тут же в них забилась тревога. Фрида поспешила сказать, — Простите, мне нужно идти, святой отец.