– А русский царь Петр? – вступил в разговор статс-секретарь Фелипо. – Он выиграл войну со Швецией и Турцией и тем самым безмерно укрепил свою власть. Почему бы нам не сделать его своим союзником?

– Царь куда более заинтересован видеть Европу слабой, нежели принимать чью-либо сторону. Вступить с ним в союз значило бы заручиться поддержкой волка в борьбе против собаки. Наши враги по крайней мере отличаются цивилизованностью. А если мы заведем дружбу с Петром, то не успеем оглянуться, как в моих парках начнут плясать медведи. И, что еще хуже, мы вынуждены будем вместе с русским царем вести войну против Турции, а Турция – наше оружие в борьбе с Австрией.

Лицо Вилеруа вновь исказила гримаса:

– Кроме того, Петр не намного отстает от нас по количеству своих философов. Когда Готфрид фон Лейбниц встал под знамя русского царя, за ним последовали многие из его известных собратьев.

Людовик отмахнулся от замечания:

– Я не хочу вести разговор о царе Петре, я хочу подвести итог тому, что было сегодня высказано. Мы проигрываем войну, потому что у нас нет оружия, способного принести победу. Вы, Вилеруа, утверждаете, что в стенах моей Академии собрались самые лучшие философы Европы. Но при этом у Англии артиллерия лучше нашей. Как же так получается?

Вилеруа поправил шляпу.

– Ваше величество, у Англии есть Ньютон и целая школа учеников. У нас больше философов, это правда…

– И к тому же, – Людовик повысил голос, – у нас есть один из учеников Ньютона. В письме он сообщает мне, что вынужден был воспользоваться замысловатыми ходами, чтобы сообщить о найденном им способе победить англичан. И вы считаете это пустяками, недостойными моего беспокойства? – Людовик обвел взглядом комнату. – Господа, я – не адепт и не особенно посвящен в тайны магии и философии. Я – король, я решаю судьбу своего народа. Я хочу видеть этого Фацио де Дюйе! Завтра же он должен быть в Cabinet des Perruques.