- И я даже не могу предъявить этому рави обвинения! - продолжал возмущаться Роман. - Девушки, действительно, подписали бумаги о том, что добровольно отправляются в седьмой век! И машину времени рави использовал согласно инструкции, где нет ни слова о том, что обмен материей между временами не должен включать живых существ. Это ваше упущение, господин директор!

- Не знаю, упущение ли это... - задумчиво сказал Рувинский, а Роман все не мог успокоиться:

- Я подам рапорт в этот Совет безопасности и государственному контроллеру! Я...

Он замолчал, будто ему в голову пришла неожиданная мысль. Мы втиснулись в авиетку Бутлера, и Роман, став вдруг задумчивым, повел машину в сторону перекрестка Аялон, где наши пути должны были разойтись. Уже высаживая нас с Рувинским перед терминалом Центральной станции аэротакси, Бутлер сказал:

- Я одного не понимаю: почему рави Леви упорно твердил о том, что спас Израиль? Что он имел в виду? Он сделал то, что сделал, но - почему?

Мне не хотелось открывать дискуссию, и я сказал:

- Послушай, Роман, этот вопрос не мог не возникнуть у тебя с самого начала. Ты не задал его, значит, у тебя был ответ.

- Был, - кивнул Роман. - Я решил, что рави, как человек сугубо религиозный и праведный, принципиальный противник проституции. И потому избавил наше общество хотя бы от части этих... э-э... жриц любви... Такая, так сказать, у него была мицва.

- Ну и что? - нетерпеливо спросил Рувинский, потому что Роман опять замолчал.

- Вечером, после работы, я, пожалуй, вернусь к рави и задам ему этот вопрос, - сказал Роман.

- Ты можешь подождать до завтра? - спросил я, и директор Рувинский поддержал мою просьбу кивком головы. - Ответ, как мне кажется, должен быть обязательно отражен в исторических документах. Иначе откуда было возникнуть самому вопросу?

- Мне кажется, Песах, - сказал директор Рувинский, когда мы уже сидели в его кабинете и ждали, пока принесут кофе, - мне кажется, что у нас с тобой возникла одна и та же идея.