– Как ты, пап?
– Работаю… Как у тебя дела?
– Нормально… Как всегда.
– Ты здорова? Что-то голос уставший.
– Да нет, па… нормально. Ну ладно, пока.
Вот и весь разговор.
Я даже ей не говорил о том, что чую пятна. Я вообще ей о пятнах не говорил… до того. А после было уже поздно, и потом мне было невыносимо стыдно, ведь я, выходит, своими руками ей такое устроил.
Но я не догадывался же!
Хотя, как я мог не подумать – знал же, что она тоже по науке работает. Я, правда, думал, она так, ассистент там или лаборант какой. Про своих детей трудно поверить, что они так умны, что ты даже не можешь понять, чем они занимаются…
Когда со мной из больницы связались, я как раз отдыхал – валялся на диване и пялился в потолок с кривой трещиной, похожей на ящерицу. Накануне описал еще одно пятно "второго типа", но прямо в болоте – вряд ли что построят.
Екнуло только, когда на "ответ" жал. До этого никакого предчувствия.
***
Почему в больницах все такого неживого цвета? Почему они так любят холодную белизну и мертвенную синеву, почему не желтый, оранжевый, пусть даже розовый?..
Дениза жалко улыбается мне. Ее лицо среди белых подушек кажется маленьким, словно ей опять десять лет, и кажется, она сейчас приложит палец к губам: "Тс-с, только маме не говори, это будет наш секрет"…
Лучше бы она плакала.
– Папка, – начинает она с обычной снисходительностью, но срывается, и глаза мгновенно наполняются слезами. У меня горло перехватывает от нежной боли.
– Маленькая моя девочка… Что они сделали с тобой?..
Дениза мотает головой, глубоко дышит, загоняя слезы внутрь себя: она всегда старалась быть самостоятельной, сильной. На худой шее пульсирует жилка.
– Папка, я больше не могу думать…
Звучит безнадежно глупо.
– Ты не понимаешь? Не понимаешь… Я не могу сосредотачиваться на чем-то, совсем не могу! Проверить счет, письмо написать… а когда я пытаюсь думать о по-настоящему сложном, все плывет, голова болит. Работать не могу: падаю в обморок, – она нервно смеется. – Ужасно.