— О себе подумай, Снегирев! Серьезно тебе говорю! О себе!

Дома, в тесноватой своей прихожей, Феликс зажигает свет, кладет на столик сверток (с едой от Павла Павловича), устало стягивает с головы берет, снимает плащ и принимается аккуратно напяливать его на деревянные плечики.

И тут обнаруживает нечто ужасное.

В том месте, которое приходится как раз на левую почку, плащ проткнут длинным шилом с деревянной рукояткой.

Несколько секунд Феликс оцепенело смотрит на эту округлую деревянную рукоятку, затем осторожно вешает плечики с плащом на вешалку и двумя пальцами извлекает шило.

Электрический блик жутко играет на тонком стальном жале.

И Феликс отчетливо вспоминает:

— искаженную физиономию Курдюкова и его шипящий вопль: «О себе подумай, Снегирев! Серьезно тебе говорю! О себе!»;

— стеклянный лязг и дребезг и булыжник в куче битого стекла на авоське;

— испуганные крики и вопли разбегающейся очереди и тупую страшную морду МАЗа, накатывающегося на него как судьба;

— и вновь бормотанье Курдюкова: «Не дай бог тебе отравиться, Снегирев…»

Слишком много всего для одного дня.

Не выпуская шила из пальцев, Феликс накидывает на дверь цепочку. Он испуган.

Глубокая ночь, дождь. Дома погружены во тьму, лишь кое-где горят одинокие прямоугольники окон.

У подъезда многоэтажного дома останавливается легковой автомобиль. Гаснут фары. Из машины выбираются под дождь четыре неясные фигуры, останавливаются и задирают головы.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Вон три окна светятся. Спальня, кабинет, кухня… Седьмой этаж.

МУЖСКОЙ ГОЛОС: Почему у него везде свет? Может, у него гости?

ДРУГОЙ МУЖСКОЙ ГОЛОС: Никак нет. Один он. Никого у него нет.

Кабинет Феликса залит светом. Горит настольная лампа, горит торшер, горит люстра, горят бра.

Феликс в застиранной пижаме работает за столом. Пишущая машинка по ночному времени отодвинута в сторону, Феликс пишет от руки. Страшное шило лежит тут же, в деревянном ящичке с картонными карточками.