— сегодня? Вот дурища! Она просто не поняла…

Феликс машет рукой.

— Ладно. Господь с вами обоими. Не поняла, так не поняла. Выздоровел

— и слава богу. А я пошел.

Феликс направляется к выходу, а Курдюков семенит рядом, забегая то справа, то слева.

— Ну ты не обиделся, я надеюсь… — бормочет он. — Ты, главное, знай: я тебе благодарен так, что если ты меня попросишь… О чем бы ты меня не попросил… Ты знаешь, какого я страху натерпелся? Не дай бог тебе отравиться, Снегирев…

А на пустой лестничной площадке Курдюков вдруг обрывает свою бессвязицу, судорожно вцепляется Феликсу в грудь, прижимает его к стене и, брызгаясь, шипит ему в лицо:

— Ты запомни, Снегирев! Не было ничего, понял? Забудь!

— Постой, да ты что? — бормочет Феликс, пытаясь отодрать его руки.

— Не было ничего! — шипит Курдюков. — Не было! Хорошенько запомни! Не было!

— Да пошел ты к черту! Обалдел, что ли? — гаркает Феликс в полный голос. Ему удается, наконец, оторвать от себя Курдюкова, и, с трудом удерживая его на расстоянии, он произносит: — Да опомнись, чучело гороховое! Что это тебя разбирает?

Курдюков трясется, брызгается и все повторяет:

— Не было ничего, понял? Не было! Ничего не было!

Потом он обмякает и принимается плаксиво объяснять:

— накладка у меня получилась, Снегирев… Накладка вышла! Институт же тот, на Богородском шоссе, секретный, номерной… Не положено мне про него ничего знать… А тебе уж и подавно не положено! А я вот тебе ляпнул, а они уже пришли и замечание сделали… Прямо хоть из больницы не выходи! Накладка это… Загубишь ты меня своей болтовней!

— Ну хорошо, хорошо, — говорит Феликс, с трудом сохраняя спокойствие.

— Секретный. Хорошо. Ну чего ты дергаешься? Какое мне до всего этого дело? Надо, чтобы я забыл, — считай, что я забыл… Не было и не было, что я — спорю?

Он отодвигает Курдюкова с дороги и спускается по лестнице. Он уже в самом низу, когда Курдюков перегнувшись через перила, шипит ему в след на всю больницу: