– Вместо "лягавых" я предпочитаю говорить "сыщики". Да, распределился в угрозыск, двадцатого августа выхожу на службу.

Я тоже не стал пить. Мы отужинали, поговорили еще и легли спать. Под утро я встал по нужде. Уже светало. Глядь – а бутылка-то пустая. Наклонился к брату, скорчившемуся на раскладушке: так и есть, вылакал.

Часам к десяти он пришел в себя и, еще не вставая с постели, взмолился:

– Ник, подыхаю! Сердце жжет! Принеси опохмелиться! Любой бормотухи.

Его бил колотун: руки-ноги ходили ходуном, голова дергалась. После двух стопок портвейна брат малость успокоился, постоял под душем.

Мы отправились в зоопарк. Возле озера, где плавала стайка лебедей, он вдруг смертельно побледнел, грохнулся на скамейку, схватился руками за правый бок.

– Андрюша, Андрюша! – заметался я. – Что с тобой?

– Печ-чень при-хва-тило… – простонал он. – Р-раз-до-будь аллохо-лу!

Тут я понял: дело нешутейное – и на следующее утро повел его в больницу на Пироговку, где работала медсестра Таня, моя зазноба.

Анализы были готовы через два дня. Просмотрев их, врач сказал мне и Татьяне (брат тем временем дремал на траве в больничном садике):

– Вот что, голубки. У него цирроз печени. В последней стадии. Ежели не завяжет со спиртным, больше трех месяцев не протянет.

– А если "торпеду" вшить? – спросил я.

– Дважды уже вшивали. В Хабаровске. И оба раза он срывался.

– Откуда известно?

– Он сам рассказал. Алкоголики от врачей секретов не держат.

– Что же делать, если никакие увещевания не помогают? – вопросил я. – Вот и вчерашним вечером он клялся: мол, в рот больше спиртного не возьмет, а ночью, когда я спал, купил две бутылки мадеры у таксиста и вылакал. Он убивает сам себя.