Взбодрённый молодецким пендалем Михана, лапотник вытащил из-под воза притаившуюся жену, взгромоздился на мешки и погнал на лесную дорогу. Он не чаял унести ног и молился своему деревянному богу, чтобы незнакомцы не передумали.

— Пора вам причаститься, парни, — Щавель распорол рубаху на трупе вожака, сделал длинный разрез по пузу, вырвал кровоточащую печень.

— Это как с медведем, дядь? — сглотнул Михан.

— Вроде того, — Щавель зацепил большим пальцем край, дёрнул ножом, протянул Жёлудю. — Запори-ка чутка, пока тёпленькая.

Жёлудь сунул в рот печёнку и принялся старательно жевать.

— Теперь ты, Михан.

Молодец принял свою долю, оглядел недоверчиво, проглотил ком.

— Медведя же ел? — спросил Щавель, отрезая для себя оковалочек.

— Я и медведя-то не очень, дядя Щавель.

— Что ж отец не выучил тебя?

— Как-то с младости не приемлю сырого… — помялся парень.

— Ничего, привыкнешь, и я с вами заодно.

Михан зажмурился, затолкал кусок в пасть и стал перемалывать его зубами.

— Нет ничего лучше вражеской печёнки после боя, она сил прибавляет. Чувствуете, парни, как сил прибавилось?

— Чувствую, — улыбнулся Жёлудь.

Михан проглотил и молча кивнул.

Щавель спорол второй кус, когда на поляну вышел Альберт.

«Проклятые Господом Богом дикари! — от увиденного целителя едва не вывернуло. — И эти оказались людоедами!» Лекарь поспешно очертил напротив сердца святой обережный круг.

— Вот твои разбойники, — небрежно мотнул башкой на распростёртые тела Михан.