Заняв столик на открытой веранде ресторанчика Пье-де-Кушон, что на площади Форум-дез-Аль, заказали по дюжине лягушек и по полжбана бордо.

— Ну что, брат, надо мани делать, — сказал мосье Зэро, когда выпили по первой.

— Пф, о чем базар, в натуре, надо, — отвечал мосье Берзак, закусывая лягушатиной.

— Все бабки, братан, сейчас надо делать на Востоке, — стал развивать свою мысль Зэро. — В Советском Союзе гласность и перекройка. Горби разрешил делать бизнес и гешефт. Надо торопиться, потому что кто придет первым, тот снимет все сливки, а опоздавшему, сам понимаешь, — кости, и мы будем последними мудаками, если не снимем сливок на двадцать миллиардов франков.

— О-ля-ля, — оживился Берзак и, бешено завращав глазами, выпил разом два стакана бордо. — Так что же, построим русским химический завод или дороги — я слышал, в России совсем нет дорог?

— Мерд,

— Зют,

— Нет, брат, этого тоже делать не следует, ведь, если перекройка кончится, у наших врагов останутся калории от съеденных сосисок, поэтому надо делать такой гешефт, при котором у русских при любом раскладе не осталось бы абсолютно ничего, а мы при этом сделали бы свои двадцать миллиардов.

— О-ля-ля, двадцать миллиардов, — эхом повторил Берзак, закатывая глазки.

— Причем такой бизнес, при котором ничего давать не надо, у нас с тобой есть, — Зэро с торжествующим видом посмотрел на собеседника. — И этот бизнес — радио!

— Радио? — воскликнул Берзак. — Но ведь для радиобизнеса нужны антенны, передатчики, студии и персонал!

— Правильно, но у русских все это уже есть, и они нам это сами отдадут совсем за бесценок.

— Как?

— А так! — Зэро сделал торжественную паузу и покровительственно положил руку Берзаку на плечо. — Мы русским дадим так называемое ноу-хау коммерческого радио. Дадим им пластинки Джонни Холидея — пускай крутят, наш вклад оценим минимум в семьдесят процентов — и увидишь: двадцать миллиардов будут наши!