Остраннение?.. Вряд ли кто-нибудь так четко показал нам нашу человеческую совесть в ее страшном овеществленном виде, нашу силу и слабость, как Леи в "Солярисе". Пожалуй, верно... Ведь "время действия" в фантастике, ее несуществующий мир действительно причудлив. У Лема в его философских вещах - это чисто логическое время, вневременное, так сказать. И в последних книгах Стругацких - почти то же самое. А вот у Уэллса, у Ефремова, в рассказах, скажем, Днепрова - это действительно будущее время... В общем фантастика создает как бы особое литературное пространство - пространство и время чистых проблем, рациональных сущностей мира...

- Теперь уже ты увлекся игрой в определения?

Он пожал плечами.

- Что поделаешь? Видно, это в нас крепко сидит, - Я усмехнулся в его добродушное теперь лицо, - Ну, а скажи, зачем же фантастике наука?

Он улыбнулся.

- Я мог бы привести слова Уэллса. Он говорит, что всего лишь заменил вмешательство мага на интервью с наукой. Для него роль науки в фантастике сводится к роли рычага, переводящего события в плоскость несуществующего; там, в этой плоскости, Уэллс соединяет ("вмешательство мага"!) оба аспекта сказки - исполнение желаний и социальное обличение. Его мир исполненных желаний и оказывается наилучшим социальным обличением.

- Это приемлемо, - откликнулся я. - Вполне понятно, почему именно Уэллс, определяя роль науки в фантастике, указывает на генетическую связь со сказкой. Такое определение подошло бы и Брэдбери. Лирик, романтик и сказочник, он ближе в этом отношении к Уэллсу, чем аналитичный Днепров. И, разумеется, у Днепрова есть свой ответ на мой вопрос. И, разумеется, он складывается из представления о фантастике как средства показа научного прогресса. Ибо такой является фантастика Днепрова. Наука нужна фантастике в любом ее обличье, ибо фантастика начинается с научного осмысления мира. Мира в целом или любой его части, но взятых в движении, в тенденциях, в подспудных закономерностях, не имеющих чувственного бытия и потому бытующих в понятиях.