Алену я догнал в трех кварталах от моего дома и буквально силком затолкал в «москвич» (прохожие смотрели, но не вмешивались). Попытка обрисовать ей действительное положение дел стоила мне, наверное, десятка лет жизни, но все-таки увенчалась относительным успехом. Кажется, она мне поверила. Мы вернулись в мою квартиру, и теперь Алена знала обо всем случившемся, пожалуй, не меньше меня. Хотя…
– Послушай, – сказал я, чувствуя, как холодеет в груди, – она интересовалась маминым блюдом.
– Каким блюдом?
Я посмотрел на опустевшую стену и мне стало совсем скверно. Растерянно пошарив глазами по комнате, я, наконец, заметил блюдо на полу, возле тумбочки с телевизором, и вспомнил, что выронил его перед тем, как покинуть квартиру.
– Вот этим. – Я поднял блюдо и подошел к Алене. – Это наша семейная реликвия, ему лет триста, а то и больше. Ты ведь на него не обращала внимания?
– Да нет, помню, – неуверенно сказала Алена. – Оно вон там висело, возле полки. Я думала – из худсалона, там что-то такое постоянно продается.
– Ну вот, ты внимания на него не обращала, а она обратила. Понимаешь? Тут что-то…
Я замолчал на полуслове. Я вспомнил о недавнем визите сухопарой дамы. Дама заявилась под вечер, отрекомендовалась членом группы по изучению общественного мнения при городской газете «Вечерний вестник» и сунула мне анкету. «По телефону не все соглашаются отвечать, поэтому приходится ходить по домам, – объяснила дама. – Анкетирование анонимное, так что свою фамилию можете не указывать».