Сатана окинул прихожую беглым взглядом и, не снимая ботинок (которые оставляли отвратительно грязные следы на полу), прошел прямо в комнату. Ковер придется выбросить, с грустью подумал Олег.

Сатана прошелся по комнате, заглядывая в горшки с цветами, рассматривая на стенах картины и брезгливо морща нос, словно запах в комнате был ему неприятен. Олег, однако, знал, что он использовал правильные благовония, и значит (по крайней мере, формально), Сатане придраться не к чему. Под конец Сатана царапнул длинным обломанным ногтем поверхность лакированной полки, оставив на ней царапину, выудил откуда-то новую, хотя и слегка помятую папироску, прикурил от зажженной свечи и спросил:

— Ну, давай, чего тебе там?.. Заранее предупреждаю, вечную жизнь предложить не могу и местами в раю не заведую. Так что давай, там, поскромнее.

Олег набрал полную грудь воздуха, шумно выдохнул и прошел в тот угол комнаты, что служил ему мастерской. Там он взялся за уголок простыни и театральным жестом сдернул ее с мольберта.

— Вот, — провозгласил он. — Вот чего я хочу!

На мольберте стоял портрет, плод восьмимесячных упорных трудов. Олег работал над ним, не покладая рук, по десять, двенадцать, а иногда и по четырнадцать часов в день, без выходных и праздников, забывая иногда даже поесть. Последние мазки были нанесены уже более года назад, и с тех пор Олег не знал покоя. Он не нарисовал больше ни единой картины, да и вообще не брался больше за кисть. Краски пылились на полках и в ящиках стола, но ему было наплевать. Он знал, что ничего прекраснее ему не написать.

Да, это было его самое великое достижение за всю жизнь! Изображенная на портрете была прекрасна, даже нет, не просто прекрасна — она была совершеннейшим творением, идеалом, абсолютным максимумом человеческой красоты! Даже святой расплакался бы, увидев ее (Олег был в этом полностью убежден). Вот и сейчас, взглянув лишь мельком на портрет, известный ему в мельчайших деталях, он почувствовал, как по нервам пробежало нечто, напоминающее электрический ток.