— Оживи ее! — потребовал он у Сатаны. — Я хочу, чтобы эта девушка появилась здесь во плоти, живая!

На Сатану, казалось, портрет не произвел особого впечатления. Он лишь приподнял одну бровь и уставился на мольберт, поджав губы.

— Оживить? Зачем? — спросил он минуту спустя.

Олег сдержал раздражение.

— Я так хочу. Этого, как мне кажется, достаточно.

Сатана засмеялся, но почти тотчас же смех перешел в надрывный кашель заядлого курильщика. Прокашлявшись и сплюнув на пол, он сказал:

— Ты не понял. Я просто хочу знать, что ты с ней, с живой, собираешься делать. Согласись, одно дело — картина. Картину можно продать, или выставить в музее, или… или не продавать. Так? А живая баба — это ж тебе не статуя.

Слово «статуя» Сатана произносил с ударением на «у». Подняв указательный палец вверх, Сатана продолжал назидательным тоном:

— Живые — они и есть живые. Одни хороши в постели, другие — на кухне. С одной хорошо показаться в свет, с другой — выпить пивка на кухне. Одна тебе нарожает дюжину детишек, другая заведет себе дюжину любовников. Соображаешь? Ты уж мне поверь, они тоже разные бывают. Так-то вот, художник. Понял? Вот я и спрашиваю, тебе чего от нее надо? Зачем она тебе?

С этими словами Сатана довольно бесцеремонно потыкал грязным пальцем в холст. Руки Олега непроизвольно сжались в кулаки, но он сумел себя сдержать. Весьма неблагоразумно бросаться на нечистую силу с кулаками.

— Я хочу, чтобы она меня любила, — ответил он. — Любовь — это ведь в ваших силах?

Сатана самодовольно улыбнулся и положил ладонь на плечо Олегу. Олег крепко сжал зубы, но не убрал плечо. Рука у Сатаны была тяжелая и горячая, и от нее пахло куревом и серой.