Всего три года прошло с нашего отъезда из Гренландии, а память уже успела многое стушевать. Капризная и непрочная штука эта человеческая память, как дешевый старый будильник, иногда звенит, когда это совсем не нужно, и молчит, когда вы так на него надеетесь. Совсем недавно, казалось, исчезли розовые "облака", изменившие облик нашей планеты, а газеты и радио уже ищут свежих мелодий для своих ежедневных запевок. Правда, еще пишут о новых курортах, вырастающих, как грибы после дождя, на берегах потеплевших рек и морей, о комфортабельном плавании через Северный полюс и о снежных беретиках, надеющихся дорасти до былых снежных шапок на Кавказе и в Гималаях. Но серьезные разговоры о феномене розовых "облаков" ведутся только на страницах научных изданий. Честно говоря, и мы их между собой не ведем, как постаревшие мушкетеры, давно забывшие о подвесках королевы. Д'Артаньян вернулся в приемную короля, а я - в монтажную киностудии. Ирина делит обязанности строгой жены с еще большей строгостью секретаря академика. Толька по-прежнему вычерчивает карты циклонов и антициклонов, а Мартин осваивает амплуа нью-йоркского газетчика. Лишь Зернов, где-то обобщающий материалы парижского конгресса, до сих пор верен памяти пережитого, и лишь в его присутствии наши встречи нет-нет да вернутся к мечтательному "а помнишь?". "А помнишь собрание в столовке Мирного?", "А где сейчас Мак-Эду?", "А дуэль свою помнишь?", "А фиолетовое пятно?".

И сейчас это "помнишь" сопровождало чуть ли не каждый глоток крепчайшего скотча.

- А помнишь пресс-конференцию в отеле "Омон"?

- Мартин не был, - поправляет Зернов.

- Я другое помню. Коньяк в Сен-Дизье - мечта!

- Борис, а как мы с тобой на лестнице сидели! В "Омоне", помнишь?

Разговор идет по-английски, и Мартин тотчас же вмешивается:

- Я другую лестницу помню.

- Это какую?