– А как же твои филиппинки? – спросил Мерлин.

Горничные-близнецы были гордостью Лося. Он переманил их с Рублёвки у популярного певца однополой любви.

– Ищи теперь с собаками тех филиппинок, – вздохнул Панин.

– Обокрали? – радостно вскричал Мерлин.

– Представляешь – даже пианино Маринкино унесли!

Орехового дерева инструмент для не родившейся ещё Маринки Лось с первой супругой припёрли аж из Риги – давным-давно. Мерлин якобы помогал затащить пианино в грузовой лифт: путался под ногами у добрых людей. Весила эта беда центнера четыре…

– А как же охрана?

– Охрану мы… наказали, – сурово молвил Панин.

Среди Розы, Лены, Вики, всех панинских жён и прочих подруг жизни, во гламуре просиявших, Таня казалась довоенной невестой, только что проводившей обречённого жениха на фронт. Какая-то меховая беретка на ней была, а на шее висела муфта – такие Мерлин видел только в кино и на старых маминых фотографиях. И не красота в ней была главной – а тонкая благородная порода, что понимающие люди ценят гораздо выше.

И взгляд у неё был растерянный – пока не наткнулся на Мерлина. Таня словно бы узнала его – когда-то любимого и навеки потерянного, хотя годилась Роману Ильичу если не в дочери, то в сильно младшие сёстры. Так иногда бывает, хоть и редко.

А если бы так было всегда, то человечество просто померло бы всем кагалом от счастья и тем решило свои проблемы.

Они с полуслова поняли друг друга и стали, не сговариваясь, играть пару опереточных слуг – простак и субретка, денщик и горничная, камердинер и гувернантка, принялись обсуждать господские наряды и нравы, в ритме вальса развешивать барские шубы и вытирать носы барским детям. При этом Таня и Роман Ильич ни на секунду не теряли друг друга из виду.