Чудик отвечать не торопился. Помолчав минуты две, он с неохотой разжал губы:

— Именно так. Подслушал, и как раз случайно. Не переживай, Алексееву не я стучу, поэтому специально не подслушиваю, — он сделал паузу, потом продолжил:

— Можешь уйти сейчас, если хочешь. Как приблудился, так и… — он сделал неприличный, но выразительный жест. — Жалеть никто особо не будет, разве что Дед, — он полупрезрительно скривил губы. — Два сапога пара.

Подумав, Седой ответил на мирное и, в общем, даже в чем-то великодушное — предложение Чудика жестом, ничуть не уступающим по выразительности.

— Не знаю, на кой хрен ты все это мне сказал. Вряд ли горячая братская любовь тебя замучила…

Тот хмыкнул. Двусмысленно этак хмыкнул — мол, почему бы и нет?

— А сваливать я не собираюсь, — голос Седого звучал устало, но твердо. — Я их, сопляков, уже один раз сделал. Сделаю еще раз.

Он криво усмехнулся, глядя на меланхолично ковыряющего в носу снайпера.

— Одного не пойму я, хоть тресни. Как это вы, недоделанные терминаторы, не возьмете в толк, что на войне достаточно просто воевать, а гадить вовсе не обязательно?

Вопрос, как и следовало ожидать, остался без ответа. Седой тоскливо подумал, что на эту тему можно подискутировать разве что с Дедом, потому что все остальные в отряде смотрят на войну, как на продолжение гражданского беспредела, только помноженного на два.

Сквозь шелест ветра, запутавшегося в черных ветвях облетевших деревьев и дрожащих кустов, пробился глухой урчащий звук, в котором привычное ухо без труда распознало сдержанный рык внедорожника. Седой на всякий случай пригнулся, сделав знак Чудику, но тот и сам, мгновенно сориентировавшись, уже занял свой ненадолго покинутый наблюдательный пост, кинув под себя сверток с плащ-палаткой.