Затем голос Рамминза, более громкий, чем обычно, прорезал покрывающую все тишину: "Кто-то из этих чертовых скирдователей что-то там забыл в стогу".

Он замолчал. И опять тишина, неподвижные люди. И неподвижный Клод, через дорогу у красного насоса. Стало вдруг так тихо, что мы могли слышать, как женский голос с соседней фермы в долине звал мужчин к столу.

Затем Рамминз снова крикнул, хотя и не было необходимости кричать: "Валяй дальше! Валяй, режь, Берт! Хворостина не испортит твоего ножа!"

По какой-то причине, а может, просто почуяв опасность, Клод неторопливо пересек дорогу и встал рядом со мной, облокотись на калитку. Он ничего не сказал, но нам обоим показалось, что мы знаем, что сейчас что-то случится с этими двумя, с этой окружающей их неподвижностью, и особенно с самим Рамминзом. Рамминз был напуган. Берт также. И сейчас, когда я наблюдал за ними, я начал сознавать, что какой-то смутный образ шевельнулся в глубине моей памяти. Я сделал отчаянную попытку увидеть и схватить его, Мне даже показалось, что почти удалось это, но образ выскользнул, и когда я погнался за ним, то обнаружил, что углубляюсь в прошлое неделя за неделей, возвращаясь в желтые дни лета -- теплый ветерок тянет по долине с юга; большие буковые деревья, обремененные листвой; поля, наливающиеся золотом; пора сенокоса и стогованья; и этот стог...

Внезапно я почувствовал спазм страха, -- этакий приличный разряд электричества в области желудка. -- Точно-- этот стог! Когда же мы занимались им? В июне? Ну да, конечно-- .жаркий душный июньский день, тяжелые низкие облака над головой, и воздух напоен электричеством.

Рамминз сказал тогда: "Ради Бога, пошевеливайся, пока дождь не пошел".