-- Возьми так.

-- Я должен заплатить тебе.

-- Не будь идиотом. Пей так.

Он был очень добрый старик, добрый и чистый, с чистым розовым лицом, которое он брил каждый день. Он раньше работал плотником, но в возрасте семидесяти его попросили, а было это уже несколько лет назад. Затем совет деревни, видя его активность, нанял его присматривать за только что выстроенной детской площадкой, содержать в порядке всякие там качели, в общем, быть чем-то вроде доброй собаки, следящей, чтоб никто из ребятишек не покалечился или не наделал других глупостей.

Это была хорошая работа для любого старика, и все, казалось, были довольны таким раскладом, но только до той субботней ночи. В эту ночь Оле Джимми здорово выпил и пошел вразнос, начав орать песни посредине Хай-стрит, с такими завываниями, что люди повылезали из коек, чтобы посмотреть, что случилось. На следующее утро ему и высказали, что пьяница и дебошир как-то не сочетается с детками на игровой площадке.

А потом произошла удивительная вещь. В первый же безработный день -- а был понедельник -- ни одного детского возгласа не донеслось с игровой площадки.

И на следующий день, и на третий...

Всю неделю качели и горки стояли пустыми. Ни один малыш не приблизился к ним. Зато они были с Оле Джимми в поле за домом священника и играли в свои игры, а он за ними присматривал; и в результате этого совет в конце концов не придумал ничего лучшего, как вернуть старику его рабочее место.

Он и теперь работал там, и также прикладывался к бутылочке, но никто ему больше и слова не говорил. Он оставлял свою работу только на несколько дней в году, на время стогования. Всю свою жизнь Оле Джимми любил это дело, не собираясь отказываться от него и теперь.

-- Еще одну? -- спросил он теперь, забирая бутылку у Вильсона, солдата.

-- Не, спасибо. Я чайку.

-- Говорят, чай хорош в жаркий день.

-- Точно. Я от пива засыпаю.

-- Если хотите, -- сказал я Оле Джимми, -- мы сходим на заправочную станцию и я возьму вам пару сандвичей, Хотите?