– Она проникла мне в сапог, – сказал он, – и я не чувствую своей ступни.

Батюшкин побежал. Он побежал вдоль стены, не оглядываясь и не заботясь об остальных. Он всегда действовал просто, и эта простота ему помогала. Если нельзя оставаться здесь, то надо бежать хотя бы куда-нибудь.

Остальные бросились вдогонку. Якобсон хромал, но не отставал. Они бежали, слыша тяжелый топот своих каблуков, свое шумное дыхание, стараясь не наступить на тонкие жидкие змейки, уже подтекающие к самой стене.

Но стена стала другой. Здесь она была толще, массивнее. Она уже не была такой прозрачной. На ней появился повторяющийся рельефный узор: что-то вроде неровных больших квадратов. Теперь было видно, на какой высоте она заканчивается: метров двенадцать – пятнадцать скользкой глянцевой поверхности и над нею небо. Они продолжали бежать.

Рельеф стены становился все более выпуклым: выступающие неровные квадраты, между ними глубокие щели, там и тут разбросано нечто, напоминающее символы или буквы. Батюшкин догадался первым: он просунул пальцы в щель и поднялся на нижний квадрат. Теперь он был выше воды и даже, если бы очень постарался, смог бы подняться на самый верх.

– И долго ты так провисишь? – спросил Дискин, – Это…

Но он не успел договорить; камни обвалились под его ногами.

Теперь их оставалось трое и все трое висели на стене в довольно неудобных позах.

– А он был прав, – сказал Дольский, – сколько мы сможем так висеть?

– Я – сколько угодно, – ответил Батюшкин.

– А я нет, – сказал Миша Якобсон, – я стою на одной ноге. Мне осталось час, отсилы два. Надо что-то придумать. Попробуем залезть наверх?

– Сам и залазь.