Но кровь и не должна ничего понимать, она просто сок; как ничего не понимает печень, делающая свое таинственное дело, как слепы почки, фильтрующие кровь, и темно подсознание. Только кора мозга, некрасивая серая оболочка зыбкого органа, могла понимать что-то, умела ужаснуться возможному небытию, а если и умирала, то обрекала тело на полную слепоту, немоту и беспомощность.

Встал, подошел к телефону.

- Нина, - сказал он тихо, - будь добра, набери кубик атропина и два но-шпы, принеси сюда... Да, мне.

Он сел на раскладушке, согнувшись и держась рукой за живот. Тихо открылась дверь и снова закрылась. Медсестра Нина, чуть заспанная, в косынке, надвинутой на глаза и скрывавшей бигуди, встала на пороге.

- Что, совсем разболелся на старости лет?

Она работала в отделении давно и наедине с Панковым позволяла себе дружеский тон. Он не выносил этого от других, но ей разрешал.

- От старой и слышу, - огрызнулся он беззлобно.

Легкой рукой она поставила укол. Панков поймал ее руку, притянул к себе.

- Положи на живот. Может, полегчает.

Она рассмеялась, но руку не отвела. Села рядом.

Из окна светил фонарь и при его сумеречном свете на ее лице не было видно ни морщинок, ни темных кругов под глазами.

"Неужели я когда-то любил ее? - подумал Панков. - Когда она пришла в отделение, еще девчонкой, высокой, красивой, румяной? Неужели тогда я всерьез любил ее?"

Он попытался вспомнить ощущение упругого тела, прильнувшего к его телу, но не вспомнил. Эта рука была теплая, и только. Она мягко прошлась по животу, равнодушно и спокойно.

- Спи, - сказала Нина, поднимаясь. - Будет плохо - зови.

"Вот и постарел, - подумал он. - Отмираю по частям. А она и замуж потом не вышла, и я ей сейчас не нужен, да и она мне.