Телефонный звонок, резкий, раздражающий, заставил подойти к столу.

- Сергей Александрович, - услышал он, - вас Ганин просит зайти в реанимацию. У него что-то не ладится.

Ганин ждал его в палате. С засученными рукавами, в маске, сползшей с носа, он склонился над больной и по его лицу было видно, что он устал, раздражен и растерян.

- Видите ли, - начал сбивчиво он, - тут такая штука получается. Сделал я венесекцию, и кровь отлично шла, и катетер прошел высоко, а вот нога вся опухла и посинела. Может, я что-то не так сделал?

Панков быстро осмотрел больную. Она лежала на кровати, неподвижная, с закрытыми глазами, и только черный гофрированный шланг вдувал в легкие воздух, отчего грудная клетка поднималась и опускалась, имитируя жизнь. Левая нога, и без того отечная, стала чуть ли не вдвое толще правой; кожа не ней посинела, вены выбухли, как реки на рельефной карте.

- Нарушение венозного оттока, - сказал он. - Ты какую вену перевязал?

- Подкожную, - развел руками Ганин. - Какую же еще? Там одна и была. Ниже осталась артерия, их никак не спутаешь. Да и делаю я не в первый раз.

Панков пристально посмотрел в лицо Ганину. Определенно, это узкое самоуверенное лицо не нравилось ему. Эти усики, торчащие над маской, эти бакенбарды.

- Долго искал вену? - спросил он, уже все поняв.

- Долго, - признался Ганин. - Еле нашел.

- И, говоришь, только одна вена была? Широкая? И когда ты ее рассек, то хлынула кровь? Сильно, не как обычно?

- Да. Но ведь это не артерия, я же ясно видел.

- Послушай, - сказал Панков, еле скрывая раздражение. - Послушай, ты перевязал глубокую бедренную вену, тогда как по всем законам следует перевязывать только подкожную, впадающую в нее. Перевязка подкожной безопасна, но глубокой, в которую впадают все остальные вены ноги, настолько глупа, что у меня не хватает слов.

Ганин забеспокоился, оглядываясь на своих сестер, и даже покраснел.