Оба жреца застыли от изумления. Однако повиновение королю было у них в крови (впрочем, как и повиновение Тархунду).

— Слушаю и повинуюсь, как слушаю и повинуюсь богу, — склонился Радус-Пижама. Миллаванда вторил ему.

Довольный собой Питканас начал спускаться по длинной лестнице Большого Дома Тархунда. Если бы он отдал этот приказ письменно, жрецы, возможно, и изыскали бы способ использовать его в своих целях. Теперь же его (и Тархунда) повеление будет звучать в ушах у обоих. Они больше не потревожат его по поводу землян.

* * *

Пленка с записью беседы Рамона Кастильо и столяра-краснодеревщика из Куссары закончилась. Экран монитора погас. Хельга Штайн сняла наушники и потерла уши.

— Еще один, — вздохнула она.

— Ты о чем? — Кастильо не успел снять наушники и потому не расслышал ее. — Извини. — он поспешно сорвал наушники.

— Ничего, — устало сказала Хельга, повернувшись к Мей-Лин. — Я правильно поняла — этот абориген в решающий момент обратился за советом к некоему божеству по имени Кадашман?

— Верно, — отозвалась лингвист. Взглянув на Рамона, она добавила: — Ты здорово освоил язык. Этот абориген без труда понимал тебя.

— Спасибо, — сказал он: от Мей-Лин не так просто было дождаться похвалы. Все же дело было прежде всего. — «Обратился» — самое верное определение. Он задал вопрос, получил ответ и поступил соответствующим образом. Посмотрите сами.

Кастильо собрался было перемотать пленку, но Хельга остановила его:

— Не трудись зря. Мы все наблюдали такое по дюжине раз. Глаза аборигенов на несколько секунд устремляются в пространство, потом эти ребята как бы приходят в себя и действуют. Вот только что это значит?

— Взгляд устремляется в пространство, — повторил Рамон. — Возможно, это верное описание, но мне кажется, что скорее они слушают.