— Что слушают? — вскинулась, побагровев, Хельга. — Если ты скажешь «бога», я вышибу тебе мозги этим самым стулом!

— Он привинчен к полу.

— Ах! — Хельга выпалила какую-то фразу (явно не на латыни) и пулей вылетела из лаборатории.

— Не дразни ты ее, Рамон, — тихо сказала Мей-Лин. Ее обычно спокойное лицо казалось печальным.

— Я и не собирался, — ответил антрополог, все еще не пришедший в себя после взрыва Хельгиных эмоций. — Просто у меня очень практический склад ума. Я только хотел предложить ей, раз уж она собиралась меня ударить, воспользоваться тем стулом, что я купил.

Мей-Лин выдавила из себя подобие улыбки.

— По крайней мере теперь у тебя и у Сибил есть стулья и прочие артефакты, которые вы можете изучать на здоровье. А все, что можем делать мы с Хельгой, — это исследовать матрицы поведения, а насколько я могу видеть, они здесь лишены всякой логики.

— Нельзя ожидать, что инопланетяне будут мыслить так же, как мы.

— Избавь меня от тавтологий, — огрызнулась лингвист; ее сарказм шокировал Кастильо гораздо сильнее, чем истерика Хельги. — Если уж на то пошло, я временами вообще сомневаюсь в том, что куссаране способны мыслить.

Рамон был шокирован вторично — она не шутила.

— Что тогда ты скажешь об этом? — он указал на стул. Это был замечательный экземпляр ручной работы — ножки, изящно примыкающие к сиденью, обшивка из крашеной кожи, закрепленная бронзовыми бляшками. — И что ты скажешь об их стенах, храмах и домах, их одеждах, их полях и каналах, их языке и письменности?

— Об их языке? — повторила Мей-Лин. — Да, я же говорила, что ты его хорошо освоил. Вот и скажи, как будет по-куссарански «думать»?

— Ну… — начал Кастильо и осекся. — Ay! Con estas tarugadas uno ya no sabe que hacer [Непереводимое испанское ругательство], — пробормотал он, сорвавшись на испанский, что позволял себе крайне редко.