Она ничего не сказала — лишь остановилась над ним. Как изваяние над гробом.

— Я трус, — произнёс он глухим механическим голосом.

Она ничего не ответила.

— Если бы я остался с ней этой ночью.

Она вновь промолчала.

— Хотел бы я знать, — пробормотал он еле слышно. — Почему этот волк пощадил меня.

— Для тебя это важно? — спросила она, как всегда, равнодушно. Равнодушно…

— Да, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Потому что это была ошибка. Лучше бы он меня тоже убил.

— Да, ты действительно трус, — ровно сказала она.

— Да, — выкрикнул он. — Я знаю. Я трус. Я ничтожество. Она мне сама это сказала в последнюю ночь, перед тем, как я бросил её и уполз. Мне всё равно. Я не хочу больше жить. Не хочу жить без неё, с этим камнем на душе. И я знаю, осталось недолго. Я буду следующей жертвой этого чудовища. Потому что никто в этом мире не жаждет смерти сильнее, чем я. Я буду следующим, я!

— Ты действительно этого хочешь? — безразлично спросила она.

— Да, — он повернулся и посмотрел, наконец, ей прямо в лицо. — Да, я хочу! И я знаю, что так оно и будет.

— Что ж, — она подавила зевок. — Может быть. Всё может быть… Однако, уже поздно. Ты не поцелуешь меня перед сном?

Он послушно встал — марионетка на верёвочке, — и поцеловал её в щёку, пахнущую пудрой, такую же нежную, как двадцать лет назад, когда она приходила к нему в детскую, и её тяжёлые светлые локоны щекотали ему лицо… Щёку, на которой теперь горел алый разрез от его ножа.

КУКЛА

Было ещё очень рано, и трёхлетняя девочка крепко спала. Локоны причудливо раскинулись по белой и хрустящей, точно сахарной, подушке. Она легко и свободно дышала, и на её груди то опадало, то снова вздымалось одеяло — пушистое, как цыплёнок.

Скрипнула дверь, за ней половица, Предостерегающий сердитый шёпот, торопливые шаги. В комнату, крадучись, вошли родители и осторожно положили у кровати большую коробку из дорогого картона.