Я замахнулся и перерезал ей горло.

Кровь потекла и покрыла могильный камень багровым кружевом. Глаза остались широко раскрытыми — словно окна, распахнутые в ночь, навстречу алому зареву.

Я вдруг увидел, что Берта красива. Как будто с кровью, стекавшей на землю, на мои неподвижные руки в разбухших перчатках, её покидала тупость, убожество и недоразвитость. Лицо стало светлым и безмятежным — чистый бокал, не заляпанный грязью её слабоумия.

Кожа светилась, точно жемчужная. Безупречные губы были строги и неподвижны, словно их сотворил резец гениального скульптора.

Она распласталась, раскинула руки, словно её распяли и сняли с креста.

У меня было странное чувство покоя, как будто я сделал именно то, что должен был сделать. Я принёс кровавую жертву на алтарь Изабель, моей королевы, моей чёрной богини. Белую тёлку со спокойными глазами.

Я поднялся с земли. Берта лежала, сияя во тьме. Где-то под ней спала вечным сном Изабель — хрустящая чёрная мумия. Моё сердце в её заскорузлых руках давно рассыпалось пеплом и бурой ржавчиной…

Кровь растекалась по могильной плите, чернея, густея и заполняя буквы и цифры. Имя Изабель, фамилия, год рождения, год смерти…

Я, не глядя, вернулся к машине. Минуту спустя, на полном ходу, я стянул одну за другой мокрые насквозь алые перчатки и швырнул из окна. Ночь поглотила их, как болото.

Я нёсся без цели, почти вслепую, по чёрной дороге, неуклонно стремящейся вниз. Мне было всё равно, куда ехать. Впереди я ощущал рассвет — алый и воспалённый, точно разрез на горле у Берты.

Я знал теперь только одно: я не хочу умирать.

Я всё ещё чувствовал вместо руля послушное мягкое тело. Кровь Берты брызнула мне на лоб и теперь горела, стягивая кожу. Я наслаждался этой отметиной. Я был свободен.

… Изабель в ванне из собственной крови, белее фаянса, и Берта — спокойная, точно во сне, в ожерелье из алых рубинов на шее…