- Ой, папка! Смешной! А почему тебя все зовут Григорий Иванович? А иногда, - тут она прижала палец к губам, словно доверяла большую тайну, - а иногда Григ.

Теперь подпрыгнул на стуле я. Но только не от восторга, а от неожиданности. Подпрыгнул да еще подавился горячим чаем. Солнечный зайчик с огромным белым бантом на макушке тихо повизгивал от распиравшего его смеха.

Я фыркнул, прокашлялся, взял себя в руки и сказал:

- Мы же договорились играть. Значит, пока меня нельзя называть папой. А откуда ты знаешь, что меня зовут Григорием Ивановичем, или Григом?

- А откуда ты знаешь, что меня зовут Оля?

- Я этого не знаю.

- Так ведь это в игре. А вообще, откуда ты знаешь, что меня зовут Оля?

Я чуть было не брякнул, что я ее вообще не знаю, не только что ее имени, но вовремя спохватился.

- Ну, видишь ли, папы обычно знают, как зовут их детей. Они сами выбирают им имена. Вот и я... А откуда ты знаешь мое имя?

- Я же слышу, - и она постучала пальцем по своему уху.

- Понятно, - сказал я, чувствуя, что все больше и больше запутываюсь. - А в каком классе ты учишься? И в какой школе?

- В первом классе "Б". В школе... в первой школе.

- Это здесь, недалеко, за углом? На Зеленой улице?

- На Зеленой... Можно, я еще съем пирожное, папа?

- Конечно, Оленька. - Я, наверное, придумал хорошую игру. Но я был настолько растерян, что потерял способность задавать вопросы, кроме таких: "Как зовут твоего папу?" и "Откуда ты взялась здесь?"

Мы еще минут пятнадцать продолжали играть в придуманную мною игру. Причем девочка показывала поразительную осведомленность обо всем, что касалось меня. Я же удивлялся все больше и больше и наконец понял, что игра ей надоела. Уж очень скучные и нелепые вопросы я задавал.

- Я вымою чашки, папочка, - сказала она.