Из своего кабинета я позвонил в «Мэзон», французский ресторан на Второй авеню, и заказал столик на половину восьмого. Я еще ни разу там не ужинал, но Поле нравилась французская кухня, и я хотел, чтобы ее повышение мы отпраздновали в таком месте, чтобы это запомнилось.

Я снова начал обзванивать потенциальных клиентов, но мне по-прежнему не везло. Около половины третьего позвонила Хайди и сказала, что Боб немедленно хочет меня видеть. Я спросил ее, по какому, собственно, поводу, и она сказала, что не знает.

Когда я вошел в кабинет Боба и увидел, как он, сидя за рабочим столом, с самым серьезным видом уставился на экран компьютера, я подумал, что, скорее всего, он решил меня уволить. Я уже представлял себе, как вечером мне придется рассказать об этом Поле и как потом в воскресной газете буду просматривать объявления о временной работе.

— Садитесь, — сказал Боб, не глядя на меня.

Боб был президентом компании и, как следствие, хозяином огромного углового кабинета. За его столом, в окне, обращенном на север, мне был виден кусочек Центрального парка, а с восточной стороны — вздымающаяся башня Дженерал Электрик Билдинг у Рокфеллеровского центра.

Боб был небольшого роста — примерно пять футов шесть дюймов — и всегда прикрывал черной ермолкой обширную лысину на макушке. Он всегда носил одну и ту же (по крайней мере, мне так казалось) белую рубашку на пуговицах, заправленную в широкие черные брюки. Ему было или под сорок, или слегка за сорок. Иногда, когда мы встречались в коридорах, он останавливался рассказать очередной, недавно услышанный анекдот. Я не сомневался, что основная причина, по которой он мне симпатизировал и не решался выпереть меня с легким сердцем, состояла в том, что моя фамилия была Сегал. Принимая меня на работу, он, очевидно, решил, что я настоящий еврей, а я не стал его в этом разубеждать.