— Будем здесь, понятно? — прокричал он мне на ухо, будто я была глухая. — Не бойся!

Легко сказать — не бойся! Пламя уже лизало стены. Едкий горький дым забивал горло. Спохватившись, я прижала ко рту мокрую тряпку, но это не слишком помогло. Болью резануло глаза. Невольно я зажмурилась, и тут запах дыма перебился другим — резким и душным запахом горящего мяса…

Не знаю, что было дальше. Очнулась я на траве, рядом сидел Вентнор и, зачерпывая воду из баклажки, мокрой ладонью растирал мне лицо. Порывы ветра холодили влажную кожу.

Я сделала попытку приподняться, но тело не слушалось, а в горле катнулся тугой комок тошноты, и я упала в траву, молясь, чтобы не было хуже.

Вентнор поднес баклажку к моим губам, поддержал жесткой ладонью голову:

— Пей.

С трудом я сглотнула воду, и меня замутило еще сильнее.

— Еще, — не отставал он.

Я мотнула головой, не решаясь раскрыть рта, чтобы тошнота не вырвалась наружу. Тогда Вентнор отставил баклагу и рывком поднял меня на ноги. И так держал, пока я не почувствовала, что могу твердо стоять на земле. Тогда я оттолкнула разведчика и, пошатываясь, пошла к краю поляны. Не хватало еще, чтобы он увидел, как меня вырвет…

Возвращаясь, я увидела, что хижина все еще горит, хоть от нее остался один остов. Ветер, к счастью, относил гарь в сторону. При взгляде на хижину меня вновь замутило, но это быстро прошло. Внутри стало легко и пусто, только надсадно болело горло.

— Ну что? — спросил Вентнор, когда я подошла к нему.

— Пить хочу. И умыться бы.

Он потянулся к баклажке, но я отказалась:

— Здесь ручей поблизости…

— Ручей я запечатал, — резко сказал Вентнор. — Пить из него нельзя.

— Морна, — произнесла я впервые неведомое и грозное слово.

— Монна, — повторил он. — Здесь нельзя оставаться. Идти сможешь?

— Н-наверно.