Тяжелое грубоватое лицо эллонца не слишком подходило для утонченной мимики и многозначительных гримас; на нем навсегда застыло одно-единственное вежливо-пренебрежительное выражение, словно капитан смотрел на весь окружающий мир свысока, хотя и был среднего роста. Для господина это выражение чуть-чуть менялось, оставаясь только вежливым, не более того, и делалось ясно, что у Бернара на все есть свое непоколебимое мнение, хотя он и не стремится сообщать его каждому встречному. Глаза же на этом лице, которое могло принадлежать и крестьянину, и главе Старшего Рода, жили своей отдельной жизнью. Обычно они, узкие и длинные, словно с чьего-то чужого портрета, может быть, кого-то из алларских герцогов, прятались под тяжелыми выступающими надглазьями, отделенные от них лишь изгородью жестких белесых ресниц. Порой же Бернар смотрел на распекаемого гвардейца или слугу в упор, и тому не нужно было уже ничего слышать, чтобы понять, кем именно считает его капитан. Сейчас пришла очередь Саннио; глаза, цвет которых был изменчивым, словно зимнее небо — то почти белым, то хмурым темно-серым, — смерили наследника, взвесили и оценили: дурак. Таков был ответ на вполне невинный вопрос о том, может ли господин Гоэллон принимать в доме гостей. Несколько мгновений спустя последовал и ответ словесный.

— Молодой господин, вы еще спросите, спать вам на кровати или на полу в кухне.

— Я имел в виду, — вздохнул в очередной раз неверно понятый Саннио, — уместно ли это будет ввиду отсутствия дяди…

— Ввиду войны, — хмыкнул Бернар. — Мы траур еще не объявили, кажется.

— Зато писем не получаем…

— Ну да, отправьте их с королевским гонцом, — у Кадоля определенно было язвительное настроение. — Потом гадайте, к кому приедут.

— У королевских гонцов получается доставлять доклады за десять-двенадцать дней, а у наших — нет?

— Я отправляю письма каждый первый день седмицы.