— Что ж вы стоите, парни? Шину надо накладывать.

Ясно. Посредник решил над нами поизмываться, подумал я и приказал:

— Ромпало, продемонстрируй, как следует оказывать первую помощь при переломе нижних конечностей!

— Эх, земеля, — сетовал ефрейтор-мор, прилаживая Глазову шину «с заморозкой» из стандартного медицинского пакета, — учили тебя прыгать, да, видать, мало учили…

— С петшки на шесток тебе только пригат, — поддержал белоруса Плетка.

— Ну откуда же я знал, что подвернется этот долбаный пень?! — мученически простонал Глазов.

— Какой-какой пень? — сразу поинтересовался Эсаулов. Даргинец был убежден, что все зло идет от невоздержанности людей на язык, и исполнял в нашем взводе обязанности нештатного устного цензора.

— Везет мне вечно как утопленнику! — продолжал сетовать Саша.

— О, эшселенте! — воскликнул Флажелу и полез за пазуху за своим комп-нотом. — Русский язык: много интересных выражений!

— Между прочим, милитар Глазов, — вступил в разговор изящный (несмотря на свои сто двадцать с гаком килограммов живого веса) одессит Канцевич, — если бы такое чепэ имело место быть «а ля гер», то мы должны были бы убрать тебя без шума и пыли, чтобы ты не затруднял нам выполнение боевого задания.

— Это как? — не понял Глаз.

— А очень просто: «чинарик выплюнул и выстрелил в упо-ор!», — с высотцовской хрипотцой пропел-процитировал Одессит.

Тут мои воины загалдели все разом, обсуждая, как именно следовало бы «убрать» Глазова. Молчал лишь сибиряк Гаркавка — чем он мне всегда и был симпатичен.

— Тихо, черти, — сказал я. — Сделаем так. Гаркавка и Свирин уничтожают все планер-парашюты. Абакалов и Гувх несут Глазова на плащ-палатке. Через каждые четверть часа их будут сменять другие. Передвигаться будем в максимально возможном темпе, разговаривать и курить без моей команды запрещаю.