Выкликая все это, громогласные сеньоры нетерпеливо подпрыгивали и поглядывали на меня, явственно требуя подтверждения справедливости своих неумеренных восторгов.

Точность и вежливость, две главные добродетели Хосе Альвареса, столкнулись в закаленной душе моряка.

- Бартепето орро, - с отвращением пробормотал я, подняв вверх глаза, чтобы не видеть плоского жабье-лягушиного болота.

В ту же секунду установилась могильная тишина: полный штиль, паруса повисли.

Меня сплошной стеной окружали молчаливые и неподвижные кочки, вооруженные ржавыми алебардами. Не знаю, откуда все они появились - так быстро?

И в глазах кочков было нечто такое, что заставило дрогнуть сердце Хосе.

Да, сеньоры и дамы, маршалы и лорды, капитаны и охотники на носорогов, клянусь тенью Юлия Цезаря и герцога Веллингтона, даже, если угодно - двумя миллионами этих теней, случилось невероятное - сердце Хосе Альвареса дрогнуло!

5

Кочки построились в каре, и я очутился в середине.

- Куптет! Вперед! - скомандовал Санчос.

Мы двинулись. Изредка Санчос бросал на меня взгляд, каким измеряет кита опытный гарпунер и оценивает каплуна знающий дело кок.

- Куда меня ведут? - поинтересовался я.

- К наи-наи-наимудрейшей королеве, - неохотно ответил Санчос.

- Зачем?

- Она сотворит над тобой наи-наи-наисправедливейший суд, после которого ты незамедлительно проследуешь в Преисподнюю.

- Меня повесят?

- Какие мрачные мысли, - пробормотал Санчос. - Тебе просто отрубят голову, как это принято в нашей наи-наи-наигуманнейшей Иллюзонии.

- За что?

- Ты назвал бар-бар-бар-бар-бартепето Иллюзонию просто бартепето прекрасной. За это полагается отсечение головы, - любезно пояснил Санчос.

Видя, что я повесил нос, он добавил:

- У нас, Хосе, бар-бар-баркуссо герраго - пре-пре-преострые топоры. Предстоящая процедура не покажется тебе ни скучной, ни длительной.